Неточные совпадения
Но мы, ребята без печали,
Среди заботливых купцов,
Мы только устриц ожидали
От цареградских берегов.
Что устрицы? пришли! О
радость!
Летит обжорливая младость
Глотать из раковин морских
Затворниц жирных и
живых,
Слегка обрызнутых лимоном.
Шум, споры — легкое вино
Из погребов принесено
На стол услужливым Отоном;
Часы летят, а грозный счет
Меж тем невидимо растет.
— А есть
радости живые, есть страсти? — заговорил он.
Дома отчаялись уже видеть его, считая погибшим; но при виде его,
живого и невредимого,
радость родителей была неописанна. Возблагодарили Господа Бога, потом напоили его мятой, там бузиной, к вечеру еще малиной, и продержали дня три в постели, а ему бы одно могло быть полезно: опять играть в снежки…
Слезы и улыбка, молча протянутая рука, потом
живая резвая
радость, счастливая торопливость в движениях, потом долгий, долгий разговор, шепот наедине, этот доверчивый шепот душ, таинственный уговор слить две жизни в одну!
Теперь, напротив, чувство
радости и успокоения было
живее, чем прежде, а мысль не поспевала за чувством.
И если бы только достали теперь эту Жучку и показали, что она не умерла, а
живая, то, кажется, он бы воскрес от
радости.
— Ты на их лицах мельком прочтешь какую-нибудь заботу, или тоску, или
радость, или мысль, признак воли: ну, словом, — движение, жизнь. Немного нужно, чтоб подобрать ключ и сказать, что тут семья и дети, значит, было прошлое, а там глядит страсть или
живой след симпатии, — значит, есть настоящее, а здесь на молодом лице играют надежды, просятся наружу желания и пророчат беспокойное будущее…
После долго ходил он бледен и скучен, пока опять чужая жизнь и чужие
радости не вспрыснут его, как
живой водой.
Около входов стоят женщины, показывают «
живые картины» и зазывают случайно забредших пьяных, обещая за пятак предоставить все
радости жизни вплоть до папироски за ту же цену…
Потому вообще религия — конечно,
живая религия — есть
радость всех
радостей, хотя она и связывается с относительным пессимизмом, пробуждением от сна самодовольства и миродовольства.
Все, чем красна Афродита мирская,
Радость домов, и лесов, и морей, —
Все совместит красота неземная,
Чище, сильней, и
живей, и полней.
Невидимо высоко звенит жаворонок, и все цвета, звуки росою просачиваются в грудь, вызывая спокойную
радость, будя желание скорее встать, что-то делать и жить в дружбе со всем
живым вокруг.
В том-то и
радость моя, что я теперь убежден, что вовсе не бездна, а все
живой материал!
«
Живым словом» Марьи Ивановны была решена участь Дуни. Луповицкие с
радостью согласились открыть ей всю «сокровенную тайну». В слове Марьи Ивановны и в постигшем ее после того припадке они видели явную на то волю Божию.
Как ярый гром из тихого ясного неба грянули эти слова над Марком Данилычем. Сразу слова не мог сказать. Встрепенулось было сердце
радостью при вести, что давно оплаканный и позабытый уж брат оказался в
живых, мелькнула в памяти и тесная дружба и беззаветная любовь к нему во дни молодости, но тотчас же налетела хмарая мрачная дума: «Половину достатков придется отдать!.. Дунюшку обездолить!.. Врет Корней!»
— Коли крадено
живое — с великой
радостью, а не
живой товар, так милости просим от нас подальше, — сказал Федор Афанасьев.
Всегда
живая, веселая, довольная, ничем не возмутимая, всюду вносила она тихую
радость и чинный порядок, малейшее нарушенье пристойности было на глазах ее невозможно.
«Я падаю, я падаю, — думал он с отвращением и со скукой. — Что за жизнь! Что-то тесное, серое и грязное… эта развратная и ненужная связь, пьянство, тоска, убийственное однообразие службы, и хоть бы одно
живое слово, хоть бы один момент чистой
радости. Книги, музыка, наука — где все это?»
Ей интересен не человек, не
живое существо с его
радостями и страданиями, а данная человеку отвлеченная норма добра.
— Ах, Трилли, ах, боже мой!.. Ангел мой, я умоляю тебя. Послушай же, мама тебя умоляет. Ну прими же, прими лекарство; увидишь, тебе сразу-сразу станет легче: и животик пройдет, и головка. Ну сделай это для меня, моя
радость! Ну хочешь, Трилли, мама станет перед тобой на колени? Ну вот, смотри, я на коленях перед тобой. Хочешь, я тебе подарю золотой? Два золотых? Пять золотых, Трилли? Хочешь
живого ослика? Хочешь
живую лошадку?.. Да скажите же ему что-нибудь, доктор!..
Только по вечерам, когда после трудового дня на покосах разливалась песня, Татьяна присаживалась к огоньку и горько плакала, — чужая
радость хватала ее за
живое.
Перед Рождеством Яскульские вернулись, и Эвелина,
живая и радостная, со снегом в волосах и вся обвеянная свежестью и холодом, прибежала из поссесорского хутора в усадьбу и кинулась обнимать Анну Михайловну, Петра и Максима. В первые минуты лицо Петра осветилось неожиданною
радостью, но затем на нем появилось опять выражение какой-то упрямой грусти.
Мать засмеялась. У нее еще сладко замирало сердце, она была опьянена
радостью, но уже что-то скупое и осторожное вызывало в ней желание видеть сына спокойным, таким, как всегда. Было слишком хорошо в душе, и она хотела, чтобы первая — великая —
радость ее жизни сразу и навсегда сложилась в сердце такой
живой и сильной, как пришла. И, опасаясь, как бы не убавилось счастья, она торопилась скорее прикрыть его, точно птицелов случайно пойманную им редкую птицу.
Я пришел назад в город очень поздно, и уже пробило десять часов, когда я стал подходить к квартире. Дорога моя шла по набережной канала, на которой в этот час не встретишь
живой души. Правда, я живу в отдаленнейшей части города. Я шел и пел, потому что, когда я счастлив, я непременно мурлыкаю что-нибудь про себя, как и всякий счастливый человек, у которого нет ни друзей, ни добрых знакомых и которому в радостную минуту не с кем разделить свою
радость. Вдруг со мной случилось самое неожиданное приключение.
С удивлением вспоминаю я этот год моей жизни. Он весь заполнен образом прелестной синеглазой девочки с каштановыми волосами. Образ этот постоянно стоял перед моими глазами, освещал душу непрерывною
радостью. Но с подлинною,
живою Машею я совсем раззнакомился. При встречах мы церемонно раскланивались, церемонно разговаривали, она то и дело задирала меня, смотрела с насмешкой.
Везде, куда ее доносило, она была утешительницей упавших духом от страха коровьей смерти баб; она осеняла особенною серьезностию пасмурные лица унывших мужиков и воодушевляла нетерпеливою
радостью обоего пола подростков, которых молодая кровь скучала в дымных хатах и чуяла раздольный вечер огничанья в лесу, где должно собираться премного всякого народа, и где при всех изъявится чудо: из холодного дерева закурится и полохнет пламенем сокрытый
живой огонь.
Ему и в голову не приходило, что он самое свежее свое бесчестие вез с самим собою, да и кто бы решился заподозреть в этом влаственную красоту Глафиры, взглянув на прилизанного Ропшина, в душе которого теперь было столько
живой, трепещущей
радости, столько юношеской гордости и тайной, злорадной насмешки над Висленевым, над Гордановым и над всеми смелыми и ловкими людьми, чья развязность так долго и так мучительно терзала его юное, без прав ревновавшее сердце.
Не знаю, был я рад встретить его или нет. Гневное сомнение боролось во мне с бессознательным доверием к его словам. Я сказал: «Его рано судить». Слова Бутлера звучали правильно; в них были и горький упрек себе, и искренняя
радость видеть меня
живым. Кроме того, Бутлер был совершенно трезв. Пока я молчал, за фасадом, в глубине огромного двора, послышались шум, крики, настойчивые приказания. Там что-то происходило. Не обратив на это особенного внимания, я стал подниматься по лестнице, сказав Бутлеру...
И с внезапной острой тоскою в сердце он понял, что не будет ему ни сна, ни покоя, ни
радости, пока не пройдет этот проклятый, черный, выхваченный из циферблата час. Только тень знания о том, о чем не должно знать ни одно
живое существо, стояла там в углу, и ее было достаточно, чтобы затмить свет и нагнать на человека непроглядную тьму ужаса. Потревоженный однажды страх смерти расплывался по телу, внедрялся в кости, тянул бледную голову из каждой поры тела.
Не вдруг увянет наша младость,
Не вдруг восторги бросят нас,
И неожиданную
радостьЕще обнимем мы не раз;
Но вы,
живые впечатленья,
Первоначальная любовь,
Небесный пламень упоенья,
Не прилетаете вы вновь.
Седоватые, бархатные листья клевера были покрыты мелкими серебряными каплями влаги, точно вспотели от
радости видеть солнце; ласково мигали анютины глазки; лиловые колокольчики качались на тонких стеблях, на сучьях вишен блестели куски янтарного клея, на яблонях — бледно-розовые шарики ещё не распустившегося цвета, тихо трепетали тонкие ветки, полные
живого сока, струился горьковатый, вкусный запах майской полыни.
И тотчас перед Пирожковым всплыла, как
живая, сцена: товарищ его, Чистяков, теперь адвокат, выдержал экзамен и на
радостях купил у «носящего» такие вот «штиблеты».
Он не действует по заданной программе, составленной для него с детства на целую жизнь, — а следует за
живым течением событий, отражая в себе недостатки и достоинства, скорби и
радости своего общества и времени.
Слабый голос спросил: «Кто тут?» Дедушка узнал голос сестры своей, прослезился от
радости, что застал ее
живою, и, крестясь, громко закричал: «Слава богу!
В этот период Толстой-проповедник с пуритански суровым и холодным осуждением относился к
живой жизни с ее блеском и
радостью, с наибольшею настойчивостью втискивал ее в узкие рамки «добра».
Вся сила Герасима — в этой
радости жизни, в
живом соприкосновении со всем окружающим, в отсутствии лжи, в глубоко серьезной и простой значительности жизни перед такою же серьезною и простою значительностью смерти.
«Добро», которое тут проявляет Наташа, уж, конечно, не отрицается
живою жизнью. Напротив, оно есть именно сама
живая жизнь. И именно поэтому дико даже подумать, что душа Наташи живет — добром. Каким добром?! Наташа жизнью живет, а не добром; добро так же свободно и необходимо родится у нее из жизни, как родятся ее песни и
радость. И вот то самое, что у Вареньки является вялым без запаха цветком, превращается в цветок свежий и душистый, как только что сорванный в лесу ландыш.
Позднышев в «Крейцеровой сонате» говорит: «Любовь — это не шутка, а великое дело». И мы видели: для Толстого это действительно великое, серьезное и таинственное дело, дело творческой
радости и единения, дело светлого «добывания жизни». Но в холодную пустоту и черный ужас превращается это великое дело, когда подходит к нему мертвец и
живое, глубокое таинство превращает в легкое удовольствие жизни.
У них не было храмов, но у них было какое-то насущное,
живое и беспрерывное единение с целым вселенной; у них не было веры, зато было твердое знание, что когда восполнится их земная
радость до пределов природы земной, тогда наступит для них, и для живущих, и для умерших, еще большее расширение соприкосновения с целым вселенной…
Но насмешкою было бы призывать мальчика к
радости жизни, говорить ему о великой, священной самоценности жизни, даже если бы теперь же вырвать его из подвала и вывести на воздух и солнце. Безвозвратно выпита из него
живая кровь, выедена сила жизни. В какой угодно обновленный строй он вошел бы бессильным на счастье, и в лучшем случае жизнь открылась бы ему только как веселая пирушка.
Вот что такое истинная «
живая жизнь» и что такое счастье, даваемое ею. Оно не в «легкой приятности», не в отсутствии страданий. Чудесная, могучая сила жизни не боится никаких страданий, она с
радостью и решимостью идет навстречу им, торжествует этими страданиями, и радуется ими, и любит их, и само страдание преображает в светлую, ликующую
радость.
Старик Джиованни Туба еще в ранней молодости изменил земле ради моря — эта синяя гладь, то ласковая и тихая, точно взгляд девушки, то бурная, как сердце женщины, охваченное страстью, эта пустыня, поглощающая солнце, ненужное рыбам, ничего не родя от совокупления с
живым золотом лучей, кроме красоты и ослепительного блеска, — коварное море, вечно поющее о чем-то, возбуждая необоримое желание плыть в его даль, — многих оно отнимает у каменистой и немой земли, которая требует так много влаги у небес, так жадно хочет плодотворного труда людей и мало дает
радости — мало!
— Кошлачки! Кошлачки! — говорил он о них, — отличные кошлачки! Славные такие, все как на подбор шершавенькие, все серенькие, такие, что хоть выжми их, так ничего
живого не выйдет… То есть, — добавлял он, кипятясь и волнуясь, — то есть вот, что называется, ни вкуса-то, ни
радости, опричь самой гадости… Торчат на свете, как выветрелые шишки еловые… Тьфу, вы, сморчки ненавистные!
Не в самых стихах, не в рифмах (рифм, кажется, и не было) сидела прелесть, но в том, как
живое слово шло в сердце и будило в нем такое здоровое и прекрасное чувство жизни, красоты и
радости…
Она так похудела, что можно было не узнать ее; но
радость, что она нашла дитя свое не только
живым, но гораздо в лучшем положении, чем ожидала (ибо чего не придумало испуганное воображение матери), — так ярко светилась в ее всегда блестящих глазах, что она могла показаться и здоровою и веселою.
Он, как выпущенный из тюрьмы или больницы, всматривался в давно знакомые предметы и удивлялся, что столы, окна, стулья, свет и море возбуждают в нем
живую, детскую
радость, какой он давно-давно уже не испытывал.
С какою
радостью исполнила она эту обязанность, как умела искусно уравнять подарки и приправить их ласковым словом, для которого обращалась к
живому белорусскому словарю своего деда!
Вероятно, не менее
радостей принесла эта книжка одинокому Беру, так горячо хлопотавшему «поднять душу
живую».
Все, что я читал прежде, все, что узнавал с такой наивной
радостью, все свои и чужие материалистические мысли о мире, о людях, о себе самом, все это проходило через освещенную полосу, и по мере того, как мысли и образы приходили, вспыхивали и уступали место другим, — я чувствовал, что из-за них подымается все яснее, выступает все ближе то серое, ужасно безжизненное или ужасно
живое, что лежало в глубине всех моих представлений и чего я так боялся.
Ни одного
живого существа не было в этой стороне, да и в доме все было тихо, как бы все обитатели его спали мертвым сном. Вскоре началось тихое движение. Служители шепотом передавали один другому весть, по-видимому приятную; улыбка показалась на всех лицах, доселе мрачных: иные плакали, но видно было, что слезы их лились от
радости.